К 80-летию Великой Победы. Сила человеческой совести всё же так велика, что никогда нельзя окончательно терять в неё веру Эту удивительную историю рассказал один старик, живший на окраине Риги
К 80-летию Великой Победы
Сила человеческой совести всё же так велика, что никогда нельзя окончательно терять в неё веру
Эту удивительную историю рассказал один старик, живший на окраине Риги.
Перед войной рядом с моим домом поселился очень плохой человек. Бесчестный и злой. Он занимался спекуляцией. У таких людей нет ни сердца, ни чести
И вот немцы заняли Ригу и согнали всех евреев в гетто, чтобы часть убить, а часть просто уморить с голоду. Все гетто было оцеплено. Кто приближался на 50 шагов к часовым, того убивали на месте.
Евреи, особенно дети, умирали сотнями каждый день.
И тогда мой сосед решил дать в руку немецкому часовому, проехать в гетто с фурой картошки и там обменять ее на драгоценности, которые, по его мнению, остались на руках у запертых там евреев.
Я буду менять картошку только тем женщинам, у которых есть дети, сказал он мне перед отъездом, потому что они ради детей готовы на все, и я на этом заработаю втрое больше.
Я промолчал, но так сжал зубами свою трубку, что сломал и ее, и два своих зуба. Если бы он тотчас же не ушел, то я, может быть, убил бы его одним ударом
Ночью он нагрузил свою фуру мешками с картошкой и поехал в Ригу в гетто. Женщины и дети окружили его. Одна женщина стояла с мертвым мальчиком на руках и протягивала на ладони разбитые золотые часы.
Сумасшедшая! вдруг закричал этот человек. Зачем тебе картошка, когда он у тебя уже мертвый! Отойди!
Он сам рассказывал потом, что не знает, как это с ним тогда случилось. Он стиснул зубы, начал рвать завязки у мешков и высыпать картошку на землю. Скорей! закричал он женщинам. Давайте детей. Я вывезу их. Но только пусть не шевелятся и молчат. Матери, торопясь, начали прятать испуганных детей в мешки, а он крепко завязывал их. У женщин не было времени, чтобы даже поцеловать детей, а они ведь знали, что больше их не увидят.
Он нагрузил полную фуру мешками с детьми, по сторонам оставил несколько мешков с картошкой и поехал. Женщины целовали грязные колеса его фуры, а он ехал, не оглядываясь. Он во весь голос понукал лошадей, боялся, что кто-нибудь из детей заплачет и выдаст всех. Но дети молчали.
Мимо часового он промчался, ругая последними словами этих нищих евреев и их проклятых детей. Прямо оттуда он поехал по глухим проселочным дорогам в леса за Тукумсом, где стояли наши партизаны, сдал им детей, и партизаны спрятали их в безопасное место. Вернувшись, сказал жене, что немцы отобрали у него картошку и продержали под арестом двое суток. Когда окончилась война, он развелся с женой и уехал из Риги
Теперь я думаю, что было бы плохо, если бы я не сдержался и убил бы его кулаком
(К. Паустовский)